Я забываю имена

20 января

Набор первых слов невелик и всегда банален. Ну, знаешь, все эти «здравствуй!», «я к вам пишу…» и «моя родная!» Поэтому без вступлений и предисловий.

Для меня, как всегда, расстояние — лишь условность. Я, как всегда, умею тебя, как воздух… И не умею тобой, как весенним ветром… А между нами границы, и километры, и ты, как огонь, а мне не мешает отдых… Хотел бы назвать смятением, но не стану. Иначе — откуда такое чувство, как будто пьяный, и что-то внутри горячо и нежно?

Как видишь, в таких вещах поэзия неизбежна! Ведь брался писать о том, что видел и что читаю, ну, может еще (но реже), о том, что понял. Такие сентенции сложно оправить в слово, но если выходит — то слово прочнее стали.

Вот, кстати, я научился читать мандалы. Ты знаешь, такого со мной, по-правде, и не бывало. Вернее всего мои чувства назвать восторгом.

Я буду тебе писать под любым предлогом. Ты будешь читать между строк мой голос, и он у тебя внутри отзовется пульсом. Мне будет не так пронзительно, не так грустно от мысли о том, что теперь я холост.

По-моему, я чрезмерно сгущаю краски.

Пожалуйста, не хвали меня понапрасну — твое одобрение мне ослабляет душу.

Пожалуйста, напиши мне.

Люблю. Твой Ждущий

21 января

Твои визиты ко мне — как грохот с ночного неба. А, впрочем, когда тебя нет — мне совсем нелепо, так что греми спокойно над самой крышей — мне будет в радость изредка это слышать.

Я здесь, признаться, несколько ослабела. Моя основная проблема — немая праздность. Это тревожит, скорее всего, напрасно (лень — это временно, я не могу без дела), но это, пожалуй, слабое утешенье. Я окончательно разучилась врать, принимать решения, даже сердиться уже не могу, похоже.

Я ношу платья, часы и кожу.

В последнее время живу, как будто в блокаде: день изо дня без конца проверяю почту, но знаться со мной, похоже, никто не хочет… Я утешаюсь, мол, я - молодой писатель!

В общем, все время вру себе, извиваюсь… Помнишь, когда мы были, ты знал меня и говорил — я страус: если не вижу, мол, то, что страшно, то и живу спокойно и трезво даже.

Мне снятся сны, я редко потом их помню. Еще реже снишься ты, заедает совесть. Я так привыкла нуждаться в твоем непогрешном слове, любое другое слово ему не ровня.

Пиши мне. Пиши еще, по любым предлогом, я нахожу в твоих мыслях, в твоих словах отголоски Бога. Ты не грусти там, старайся смотреть бодрее.

Все. Жду ответа.

Твоя Медея

1 февраля

Родная моя… Я скатился до обобщений: разве возможно в слове раскрыть твой образ? Но если меня настигает твой вечный голос, то ты на земле действительно всех роднее.

Мысль о тебе, как дамоклов меч надо мной зависла, ревностно, как жена, отшивает любые другие мысли. Всюду твои вещицы и безделушки. Я слушаю твой дабстеп, хоть его невозможно слушать.

Грустно смотреть на то, как ты там сдаешься. Милая девочка, все еще будет, верь мне, будь снисходительней к звездной своей карьере. Ты все сумеешь, знай! И всего добьешься.

Знаешь, на самом деле, мне очень плохо… Сердце стучит так сильно, что, верно, уже оглохло. Я бесконечно скучаю. Боюсь сломаться — мне ведь теперь уже далеко за двадцать…

В общем, я знаю, конечно, что ты мне скажешь, но если я сдамся, то больше уже не встану, нужно ползти, пока позволяют раны. Все остальное, пожалуй, уже не важно.

Я взял билеты на самолет, вылетаю в среду. Буду к утру, надеюсь. Максимум — до обеда. Только не нужно меня встречать — созвонимся, ладно? Иначе придется бриться, лететь в парадном…

Все. Очень скоро я буду рядом, будешь рассказывать мне свои сказки лично. Думаю, вместе мы смотримся органичней.

Я хочу быть с тобой. Ты не против, правда?

2 февраля

Страшно, любимый. Отчаянно, дико страшно. Ты мне сегодня приснился грустный, в крови и саже. Что-то тяжелое мается возле сердца, внутри холодеет так, что не отогреться…

Не торопись, не дури, не бросайся в омут! В тихие игры черт до поры играет, но все равно обведет, заманит, или (не к ночи сказать) и совсем угробит.

Так и любовь – мучительно, как гангрена. Стадия поздняя, на ампутацию нужно время. Зря ты усугубляешь.

Но, знаешь, впрочем, я извелась не меньше. Решай, как хочешь.

Я тут храбрюсь, конечно, пока есть силы, и, разумеется, жду тебя, ты ведь знаешь. Чувствую, вот увижу, и все – растаю.

Страшно. Отчаянно страшно, милый…

1 августа

Здравствуй, родной мой. Пишу тебе… Помнишь это?

Здесь у меня свирепствует, злится лето, жалит, и жжет, и кусает меня за плечи…

Я, как и прежде, жду нашей встречи. Жду и не верю оперативным сводкам.

Впрочем, в моем неверии мало проку.

Я отмечаю в календаре недели, читаю письма и все надеюсь не то проснуться, не то забыться.

«Без вести» — это проклятье, ни жив, ни умер. Страшно подумать о том, что тебя не будет… Ночами меня накрывает потоком жути, и я безнадежно слушаю мерный зуммер.

Сердце мое! Я жду тебя ровно в восемь там, где в реке отражается город и неба просинь. Жду, как ждала вчера, и как буду завтра. Жду, потому что знаю, что вера – свята.

Память горька, как яд, как зола пожарищ, время ползет равнодушно и беспристрастно.

Авиаперелеты удобны и неопасны.

Ты ведь приедешь? Правда же? Обещаешь?..

Эпилог

6 февраля

Пишу тебе от порога Вечности. Путь окончен. Вряд ли ты это когда-нибудь прочитаешь… Я всегда буду рядом, ведь ты же знаешь. Девочка, я люблю тебя. Очень-очень…

Дьявол не носит Prada
Дьявол угрюм и беден.
Читает Махабхарату
И ужинает со Смертью.

Нынче он не при деле -
Цена на души упала:
Бизнес стоит на вере,
А веры почти не стало.

Сводит концы с концами,
С дебетом сводит кредит.
Последнее, что спасает -
Память былых столетий.

Дьявол страдает артритом
И неизбежно стареет.
Верная его свита
Тщится глядеть бодрее.

Грозный властитель ада
Не принимает бренди,
Дьявол не носит Prada,
Дьявол почти что смертен.

Несколько лет назад ты завел у себя котенка,
Он любил спать в ногах и кусать за пятки.
Ты покупал ему лучший корм, изводил километры пленки,
Снимая его ужимки, броски, повадки.

Он дожидался тебя с работы в пустой квартире,
Дремал под окном, отзываясь на каждый шорох.
Ты возвращался впотьмах, угощал его тертым сыром,
Пускал к себе на колени смотреть дель Торо.

Котенок со временем вырос красивой кошкой,
Уже не такой забавной, но так же верной.
Теперь у тебя дела, сантименты в прошлом,
Пушистая тень — изюминка в инерьере.

Месяц назад ты решил обновить дизайн,
А я очень кстати вписалась в декор гостинной.
Теперь мы с ней ждем вдвоем — ты ведь очень занят.
Но скоро стемнеет… И ты принесешь нам сыра.

Страшно на них смотреть, почерневших от слоя сажи.
Он просил: «Сходи, ну кто им еще подскажет!»
Я и сам бы пошел, конечно. Они родные…
А они мне пеняют: лечишь, мол, в выходные.

Хочется столько им дать, научить смеяться,
Научить их верить, не сомневаться,
А они в один голос завет пророков;
Проповедуют зуб за зуб и за око — око.

Как им всем, увязшим в больном догмате,
Обьяснить, что коль вам дано, то и вы давайте?
Я уже и фокусы им, и сказки…
Попытаюсь пока. До весны. До Пасхи.

Жалко же их бросать. Пропадут. Собьются.
Есть ведь и те, кто не прочь проснуться:
Вон уже семьдесят верят моим заветам.
И самая верная. С шелковой белой лентой.

Значит, не зря до сих пор я топчу пустыню.
Они называют меня Его самым главным сыном.
А эти, что тычут пальцами мне в учебник…
Отче! Ну успокой ты их! Дай им денег.

Кесарю… Ты же знаешь. Пускай остынут.
Им, как и мне — не важно. Сын? Буду сыном,
Правда они почему-то считают это
Выпадом против угрюмого их завета.

Так что пора уже проводить ребрендинг,
Страшно же видеть, на это же смотрят дети.
Скоро увидим, как лучше: великим и триединым
Или простым божественным гражданином.

Однажды я гряну, как гром над твоим порогом.
Ты будешь поить меня чаем, а я — рассказывать всякую дребедень:
«Он, представляешь, ни разу не видел Бога!
Еще он не любит живопись и людей.

Мы сколько ж с тобой не виделись? Страшно вспомнить!
Смотри, я донашиваю седьмые железные сапоги.
Я знаю, ты думаешь — подвиг спорный,
Зато у меня теперь увереннее шаги.

Ты знаешь, я так влюбилась в дождливый город,
В тот самый, гранитный каприз Петра.
Теперь я умею эффектно поддернуть ворот
И знаю, где лучший кофе и фуа-гра.

Я очень надеюсь там и приветить старость,
Это все лучше, чем бешенная Москва.
Кстати, там есть одна небольшая странность:
В измученом русле синеет Лета, а не Нева.

В общем, дружу с атлантами, глажу Сфинкса,
Флиртую со Всадником, пью по ночам глинтвейн…
В последнее время ты стал как-то часто сниться,
А вместе с тобой снятся горы и суховей.

Ты, я смотрю, все так же массивен духом,
Мудр, небрит и стараешься спать один…»
Ты мне придвинешь чашку и бросишь сухо:
«На, допивай. И больше не уходи.»

Это раньше был Сталинград, Кенигсберг и Брест.
А теперь на чужих ошибках — в мороз не лезть.
Палестина горит. Пылает небесный диск.
Все меняется. Кто не идет на риск -

Не имеет сегодня нефти и гашиша.
Диссонанс канонады гремит в ушах.
Чем крупнее цифры в календаре,
Тем шумней и муторней на Земле.

Это правило. Аксиома последних дней.
Несогласных на хлеб и воду, давить больней.
Принцип неизменяем. Борьба за власть,
Эстафета, грызня за право побольше красть.

Третий мир скулит из последних сил,
Прогибается под непреклонный Четвертый Рим.
В новостях безысходно, черно, не видать ни зги.
Демос мечется — «Господи, помоги!»

Он молчит. Отводит глаза — тяжело смотреть.
Кабы знал — не брался б, чтоб не краснеть.
«Надо, — думает, — лавочку прикрывать…
Я не знаю, как их еще спасать».

Ибо всякий просящий жаждет и получает,
Ибо ищущий верит, стучащему отворяют…
Как пчела за жало не отвечает
После «скорой», что от него спасает,
Так и плоть от плоти не отличает
Сумасшедшая мать, та, что не рожает,
Но жалеет, ждет и души не чает
В тех, чьих первых слез не припоминает.
Ибо вместо хлеба не даст песчаник,
Ибо не змеей, но рыбой. И сладким чаем.
И ревет белугой, и все прощает,
Чтобы только не пряталась, не дичала.
День за днем медитирует над свечами,
Чтобы ты не брыкалась, чтоб ты молчала,
Чтоб не абы где, не пьяной, и не ночами…
Мы растем послушными, как волчата.
Мы растем, умея владеть речами,
И потом стыдимся своей печали.
Мы и радости, впрочем, стыдимся тоже.
Просто мы живые до самой кожи.
Просто мы надеемся не сломаться,
Верим в свой законный угол в Небесном Царстве.
Мы же сильные, нам ли идти сдаваться?
Потому что верящим — да воздастся.

А однажды закат перешел в рассвет.
Самым первым его лучом оказался ты.
И с тех пор я чураюсь дурных примет,
Остаюсь немой и боюсь остыть.

Ты взрастил хлорофилл на прожилках глаз,
Они стали ведьмины, не мои.
Столько разных музык — и все про нас.
Ты тюремщик моей разрывной любви.

Ты умеешь вгрызаться и не держать,
Собираешь легонько с ресничек соль
И мучительно учишь искусству ждать,
Дразнишь алой ветошью, как Ассоль.

Ты умеешь владеть моим миром, моей душой,
Контролируешь пульс, гормональный цикл,
Ты умеешь иметь мой взгляд за своей спиной,
Ты умеешь иметь меня преданной. Тем и сыт.

Я учусь собирать мозаики из теплых слез
и ищу человека, с которым смогу не спать,
Чтоб не видеть тебя во сне, не гладить твоих волос,
Чтоб не кануть, вытерпеть, промолчать.

Иногда ты греешь меня крылом,
Пишешь из аэропорта, даешь вдохнуть…
У меня свой мир. Работа, семья и дом.
А еще у меня есть мантра: «Когда-нибудь…»

Она думает: «все пройдет,надо только сильней молчать».
Он хватает ее за руки, считает родинки, в общем, злит.
Он упрям, как смерч, напорист, как саранча,
Заставляет выпить до дна и просит не уходить.

Она думает: «он слабак, придется его жалеть»,
И ныряет взглядом в бокал, считает до десяти,
И кусает губы, чтобы не зареветь,
Чтоб сдержаться, вымолчать и простить.

И срывается… Где-то на цифре «пять»,
Рвет, где тонко, мечется и кричит,
И разводит слякоть, не в силах себя сдержать:
«Замолчи» — говорит. «Пожалуйста, замолчи!

Ну какая к чертям любовь?!» — говорит она.
«Ну оставь ты меня в покое, в конце концов!
Я — живой человек! Не женщина. Не жена!»
И сама холодеет от всех этих диких слов.

Он сникает. Становится словно побитый пес,
Начинает просить прощения и скулить.
Она врет, что устала, что не всерьез.
Ей паршиво и стыдно. Ей хочется просто жить.

У нее болит грудь, набухшая молоком,
Она хочет спать, обещает, что все пройдет.
Ей не нужно ни счастья, ни верности. Лишь покой.
А он ждет, что она изменится. Просто ждет.

Февраль вновь усыпал меня всяческими радостями! На днях обнаружила себя среди победителей третьего тура международного конкурса «Золотая строфа», где мне отвели первое место! Спасибо организаторам за доверие!

А сегодня, 7 февраля состоялся поэтический вечер со мной в главной роли! Все подробности — здесь.